Тканевая покрышка (клуб "Хранители") топик-ссылка

Статья об интересном элементе украшения бармицы шлемов в последней четверти XIV и в начале XV столетия.

Немного о происхождении германцев

Выдержка из пособия "История Германии" (Бонвеч Б., Галактионов Ю.В., 2008, Том 1):

Основные сведения о германском этногенезе дает античная нарративная традиция I в. до н. э. — I в. н. э. Первое упоминание о германцах — краткий фрагмент философа Посидония из Массилии (ок. 135-50 гг. до н. э.). Сравнивая пищу кельтов, вполне нормальную с его точки зрения, Посидоний отмечает: «Германцы употребляют в пищу жареное ломтями мясо и при этом пьют молоко и неразбавленное вино». Хотя никаких сведений о локализации германцев Посидоний не приводит, специалисты считают, что он описывал какое-то южногалльское (кельтское) племя. Страбон (ок. 64 г. до н. э. — ок. 20 г. н. э.), активно использовавший данные Посидония в своей «Географии», указывает, что на востоке, за Рейном, живут германцы, отличающиеся от кельтов не столько нравом и образом жизни, сколько большей дикостью, высоким ростом, более светлым цветом волос. Поэтому, замечает античный географ, римляне назвали их «германцами», как бы желая указать, что это «истинные» галлы. Ведь слово germani на языке римлян означает «подлинные».
 
Цезарь, современник Страбона, был первым из античных авторов, который настаивал на полном отличии кельтов (галлов) от германцев.
Однако Цезарь не привел никаких сведений о германском этногенезе. Географически для Цезаря Германия — это зарейнская область, на которой проживали 16 известных ему племен. Полководец приводит даже иерархию германского племенного мира, во главе которой он расположил свевов — самый многочисленный и могущественный этнос Германии. Первую в античной этногеографии классификацию, не зависящую от мифологии германских племен, дал Плиний Старший (23-79 гг. н. э.): 1) вандилии, частью состоящие из бургундионов, варинов, харинов, гутонов; 2) ингвеоны (кимвры, тевтоны, хавки); 3) иствеоны (сикамбры), ближе всех живущие к Рейну; 4) гермионы, проживающие внутри страны (свевы, гермундуры, хатты, херуски); 5) певкины и бастарны, граничащие с даками. Вне его классификации остались уже давно известные римлянам проживающие на территории провинции Белгика неметы, трибоны, вангионы, ряд племен устья Рейна (батавы, фризы и т.д.), убии, на земле которых римляне возведи один из важнейших центров рейнского левобережья — Colonia Agrippinesis (современный Кёльн).
 
Наиболее полно историко-этнографическую линию продолжил Тацит, посвятивший этой теме специальное сочинение «О происхождении и местожительстве германцев» (98 г.). Тацит первым точно очерчивает современное ему территориальное пространство Германии: к северу — от Рейна и Дуная до берегов Балтийского и Северного морей, на восток — от устья Рейна до Карпат. На основании древнегерманского фольклора он приводит германскую этногонию: Земля (Тегга) — Туистон (Tuisto) — Манн (Mannus). От трех сыновей Манна произошли три группы: ингевоны (Ingaevones), обитающие на севере; герминоны (Herminones), живущие внутри страны; истевоны (Istaevones) — все остальные. Согласно более древним преданиям, у Туистона было больше сыновей, давших начало племенам марсов, гамбривиев, свевов, вандилов. Тацитом делается однозначный вывод: «Германцы являются коренными жителями, совсем не смешанными с другими народами». Опираясь на эмпирический опыт прочих своих современников, Тацит объясняет антропологическую чистоту германцев отсутствием смешанных браков с соседними народами. В отличие от Страбона, Тацит утверждает, что совсем недавно возникший этноним «германцы» кельтского, а не римского происхождения: так галлы назвали пришельцев из-за Рейна, племя тунгров. Из страха перед завоевателями галлы впредь стали именовать германцами все зарейнское население, которое приняло это имя.

Начиная с Цезаря, этноним «германцы» прочно входит в терминологический оборот античной историографии, географии и этнографии. Античные авторы отмечали общие для всех германцев этнические черты: свободолюбие, свирепые нравы, светлые волосы и голубые глаза, легкость в смене места жительства, постоянные войны с соседями, перемежающиеся союзами с изъявлением покорности более сильным. Германцы стали рассматриваться в качестве такого же целого, как и греки, кельты, римляне. Речь идет, однако, о единстве скорее политическом, чем об этническом, поскольку Цезарь, Плиний, Тацит перечисляют наименования десятков отдельных племен, фиксируя отличия их обычаев и учреждений друг от друга. В надгробных надписях особого корпуса германских телохранителей императоров I в. н. э. всегда особо подчеркивается племенное происхождение гвардейца: убий, фриз или даже так: Валент, германец, батав по племени. Подобная самоидентификация позволяет говорить о том, что термин «германцы» отражает не единую этническую реальность, а восходящую к римлянам ученую и политическую конструкцию. В 59 г. до н.э. римский сенат именует главу свевско-гарудского племенного союза Ариовиста rex Germanorum даровав ему титул «правителя и друга», то есть политического союзника Рима. В I в. н.э., особенно после войн в приэльбском пространстве, не давших римлянам желаемых результатов, быть германцем становится почетно: например, треверы и нервии на галльском левобережье Рейна кичились перед соседями своим германским происхождением.

«Народы рождаются из языков, а не языки из народов», — утверждал знаменитый энциклопедист Исидор Севильский в своей «Этимологии». Согласно школе Гримма, у группы племен, обитавших на североморском и балтийском побережьях (от нижнего течения Везера до Вислы) в Ютландии, Шлезвиге, на юге Скандинавии около 500 г. до н.э. произошло «первое смещение согласных», отделившее их в языковом отношении от «вендов» (балты, славяне) и от «велшей» (кельты, римляне). Таким образом, можно с уверенностью говорить о том, что выделение прагерманцев из индоевропейского субстрата окончательно завершилось только к середине I тысячелетия до н. э. При этом процесс «огерманивания» продолжался еще достаточно долго, вплоть до позднего Средневековья. Пропагандируемое нацистами в 20-40-е гг. XX в. «арийское», т. е. индо-иранское происхождение немцев не более чем научный миф.

Почему при Фридрихе фон Саарвердене меняется герб Кёльнского архиепископства?

С древних времен гербом Архиепископства Кёльн является черный крест на серебряном поле. Герб Архиепископства КёльнГерб Архиепископства Кёльн при Фридрихе фон СаарверденеОднако в период правления архиепископа Фридриха фон Саарвердена герб дополняется изображением серебряного двуглавого орла на черном поле в сердце креста на архиепископском гербе. Этот факт отражен в Гельдернском гербовнике (Armorial de Gelre f93v).
Откуда же в древнем гербе взялось это изображение? Попробуем выяснить.

Герб СаарверденовИтак, двуглавый серебряный орел на черном поле является фамильным гербом Саарверденов. Именно изображением этого герба и дополняется герб Кёльнского архиепископства. 

Как мы знаем, фамильный герб наследуется старшим сыном, который наследует также и отцовские владения.

Фридрих фон Саррверден был старшим сыном Иоганна II фон Саарвердена. Также у него был брат Генрих и сестра Вальпурга. Так как Фридрих постригся в монахи и пошел по церковным стопам своего дяди Куно фон Фалькенштайна (архиепископа Трира), то фамильное наследство вместе с гербом перешло к его младшему брату Генриху.
Но как же тогда фамильный герб перешел к Фридриху?

В 1397 году умирает Генрих III фон Саарверден (младший брат Фридриха) не оставив после себя потомков, а единственным наследником по мужской линии Саарверденов остается Фридрих, и фамильный герб, а также часть земель переходят к Фридриху фон Саарвердену.

Таким образом Кёльнское архиепископство приобретает дополнительные земли, и по этому поводу Фридрих как единоправный владелец фамильного герба и правитель Архиепископства Кёльн дополняет герб серебрянным двуглавым орлом.

Кроме того, этот факт также помогает нам определить примерную дату отображения второй части гербов Архиепископства Кёльн в Гельдернском гербовнике. Интересный факт, что в этом гербовнике есть две группы гербов, относящихся к Кёльнскому архиепископству. Первая группа изображена в начале гербовника, и как видимо отражает гербы в период правления апостольского администратора (временно исполняющий обязанности епископа вакантной епархии) Куно фон Фалькенштайна, т.к. в этой группе уже присутсвует герб графства Арнсберг, приобретенного им. Вторая группа гербов архиепископства расположена ближе к концу гербовника и содержит рассматриваемый в настоящей статье дополненный герб. Таким образом можно сделать вывод, что вторую группу гербов Архиепископства Кёльн внесли в гербовник уже после 1397 года, но скорее всего до смерти Фридриха в 1414 году.

После смерти Фридриха фон Саарвердена герб архиепископства возвращает свой прежний облик, а фамильный земли Саарверденов вместе с гербом полностью переходят к Фридриху фон Мерс, сыну сестры Фридриха Вальпурги и графа фон Мерс.

Кельнер - архиепископский официант или казначей области?

При поиске и подборе информации по Кемпенскому замку, который мы исследуем, в немецких текстах постоянно встречалась одна непонятная должность — Keller или Kellner.

Кельнские печати. Bildindex.de 
 
«Архитектор Иохан Хундт был уже в 1391 рекомендован и назначен архиепископом (Фридрихом фон Саарверденом, пр. переводчика) к дьячку приходской церкви в Кемпене (Binterm u. Mooren, D. C II, S. 303. — W. p. 24), и был позднее Шультхейсом (Schultheiß) и Кельнером (Kellner) города; Завещание от 13 мая 1413 еще находится в городском архиве (Urk. Rep. p. 19).»


( Читать дальше )

Средневековый ремесленник и его отношение к изделию (выдержки)

Представляю выдержки из книги А.Я. Гуревича «Категории средневековой культуры» и из статьи Д.Э. Харитоновича «Средневековый мастер и его представление о вещи»:
 
Из книги А.Я. Гуревича «Категории средневековой культуры»:

Отношение мастера к своему изделию и к работе
Отношение цехового ремесленника к своему изделию было в высшей степени специфично: он видел в нем частицу самого себя. Понятие шедевра — «образцового продукта» — содержало моральную оценку, ибо членом цеха мог быть лишь добросовестный работник, честно трудившийся и дававший только высококачественную продукцию. Забота о качестве каждого изготовляемого ремесленниками изделия — свидетельство отсутствия массового производства, ограниченности рынка, на который они работали. Своеобразное проявление зависти мастера к собственному изделию мы встречаем в исландской саге. Норвежский король Олав Трюггвасон приказал построить боевой корабль, крупнее которого не было бы во всей стране. Когда судно было почти готово, обнаружилось, что оно приведено в негодность, так как по всему борту за ночь кто-то нанес пробоины. Король обещал награду тому, кто укажет виновника, а последнему грозил смертью. Главный корабельный мастер Торберг признался, что это дело его рук. Король велел ему поправить испорченное. После ремонта корабль стал еще краше (75, 151—152).
Принадлежность к цеху была сопряжена с комплексом коллективных эмоций его членов, которые испытывали чувство гордости за свою корпорацию, ревниво охраняли ее марку и авторитет, принимали участие в собраниях и общих решениях, отстаивали собственное достоинство полноправных бюргеров перед патрициатом и дворянством и свысока смотрели на неорганизованных ремесленников, подмастерьев, учеников, слуг, на городское плебейство. Мастер искал и находил в труде не один лишь источник материальных благ — труд доставлял ему удовлетворение. В процессе труда средневековый ремесленник в противоположность пролетарию нового времени воспроизводил самого себя во всей своей целостности (см. 2, т. 46, ч. 1, 476). Поэтому и продукт труда мог быть средством эстетического наслаждения. Совершенствование мастерства из поколения в поколение вело к созданию высокой традиции в ремесле и к предельному раскрытию его производственных и художественных возможностей. Ремесло было мастерством, а мастерство — искусством, артистизмом. Лишь в новое время понятия ремесленничества, мастерства и искусства разошлись и поменялись местами: понятие «мастерство» сделалось, скорее, принадлежностью искусства, тогда как «ремесленником» стали называть бездарного артиста, человека, лишенного подлинного мастерства. В этой эволюции понятий отражается дифференциация искусства и ремесла в средине века они были едины. Свободный труд мастера при цеховом строе — средство утверждения его человеческой личности, повышения его общественного самосознания.
 


( Читать дальше )

Образ рыцаря и феодала из книги А.Я. Гуревича "Категории средневековой культуры"

   "[…] права и обязанности неотделимы от этической оценки индивидов, входящих в группу: знатные благородны и честны, их поведение образцово, мужество и щедрость — их естественные качества. От людей незнатных труднее ожидать подобных же качеств. В варварском обществе господствует убеждение, что моральные признаки наследуются подобно физическим чертам и что красоту, ум, честность и великодушие нужно искать у знати, тогда как низменные черты легче всего обнаруживаются у несвободных и низкорожденных. От сына знатного человека и рабыни вряд ли можно ожидать разумного и достойного поведения, как от сына того же человека, рожденного в равном и законном браке. Поэтому знатным не только полагались более высокие компенсации за причиненный ущерб, но на них нередко возлагалась и большая ответственность за совершенные ими проступки, и они несли более суровые наказания, чем рядовые свободные люди.  
   Таким образом, правовой статус был неотделим от его носителя, являлся его существеннейшим атрибутом. Люди высокого статуса были «благородными», «лучшими», люди низкого статуса считались «меньшими», «худшими», «подлыми». Правовой статус индивида характеризовал его и с нравственной стороны, поэтому правовое состояние человека получало моральную окраску, отражало и его личные качества и вместе с тем определяло их. Нравственные и правовые категории имели, кроме того, еще и эстетический оттенок. Благородство естественно сочеталось с красотой, подобно тому как были неразрывно связаны понятия зла и уродливости. Так, например, на древнеанглийском языке нельзя было сказать: «прекрасный, но дурной», ибо выражений для обозначения чисто эстетических ценностей не существовало. Прекрасное представляло собой и моральную ценность. Красота выражала личную честь и достоинство человека. Точно так же и интеллектуальные качества лица были неотделимы от этических: «умный» значило вместе с тем и «честный». 
[…] 
   В нормальных условиях подданные подчинены своему законному государю. Но их повиновение выражается не столько в пассивном послушании, сколько в верности. Отличие верности (fidelitas) от простого повиновения состоит в наличии определенных условий, на которых «верные» служат своему господину, и в элементе взаимности: вассал обязан верностью господину, а тот в свою очередь принимает на себя обязательства перед ним. Распространена точка зрения, что отношения между сеньором и вассалом строятся на договоре. Однако такое понимание социальных связей средневековья отчасти их модернизирует, уподобляя феодальные отношения буржуазному контракту. На самом деле в основе отношения верности и покровительства лежала идея подчинения закону, обычаю и правителя и управляемых: верность обеих сторон была их верностью праву. Собственно, они присягали на верность не только друг другу, но и тому высшему принципу, которому были подчинены. 
[…] 
   Феодальное общество — это общество четко распределенных и фиксированных обычаем или законом социальных ролей. Индивид теснейшим образом связан со своей ролью, и лишь ее выполнение даёт ему возможность пользоваться теми правами, которые подобают носителю данной роли. Более того, его индивидуальность в огромной степени определяется играемой им ролью. Сословно-корпоративными были не только его права, но и самая его внутренняя природа, структура его сознания и способ его поведения. Средневековый человек был рыцарем, священником, крестьянином, а не индивидом, который занимался военной, религиозной или сельскохозяйственной деятельностью. Общественный порядок воспринимался и осознавался как богоустановленный и естественный. 
[…] 
   Перед феодалом-рыцарем открывались определенные возможности для обнаружения своей индивидуальности. Живя обособленно в своем замке во главе небольшого, всецело подчиненного ему мирка, феодал мог сам устанавливать для него порядки. По отношению к внешнему миру он представлял собой относительно автономную единицу. Воинское его ремесло было в значительной мере индивидуализировано, он должен был полагаться на собственные силы, мужество и боевой опыт. Даже сражаясь в войске сеньора, рыцарь действовал прежде всего на личный страх и риск. Его отношения с другими феодалами также были преимущественно индивидуального порядка: взаимные посещения, пиры, стычки, переговоры, брачные союзы. 
   Вместе с тем представители господствующего сословия больше, чем кто-либо в феодальном обществе, были подчинены строгому регламенту, диктовавшему их поведение. Принесение омажа и расторжение связи с господином, объявление войны и участие в турнире, служба сеньору при его дворе и отправление функций судьи требовали неукоснительного следования дотошным и неизменным правилам, выполнения ритуала. Разработанный кодекс рыцарской чести предписывал сложные процедуры и соблюдение этикета, отход от которого даже в мелочах мог уронить достоинство рыцаря в глазах других членов привилегированного класса. Рыцарская мораль не требовала от феодала подобного же отношения к сервам, непривилегированным, но в своей среде рыцарь должен был постоянно заботиться о ненарушении норм поведения. Его благородное происхождение и высокий общественный статус налагали на него обязательства, которые оставляли ему не много простора для раскрытия собственного «я». В системе социальных ролей феодального общества рыцарю отводилась ведущая и непростая роль. В большей мере, чем применительно к какой-либо другой общественной роли, эту социологическую метафору в отношении рыцаря можно понимать буквально. Рыцарь именно исполняет свою роль, ни на минуту не забывая о зрителях, перед которыми он «играет», будь то король или его прямой сеньор, дама или такой же рыцарь, как и он сам. Представления о чести носили специфический характер: честь — не столько внутреннее сознание собственного достоинства, самосознание человека, который ощущает свои индивидуальные качества, отличающие его от других, сколько слава среди окружающих. Он видит себя глазами других, доблестью считается не особенность, а одинаковость, сходство данного рыцаря с остальными. 
   Поскольку личные качества рыцаря отступают на задний план перед его социальным статусом, предполагающим благородство, мужество, щедрость — весь комплекс рыцарских признаков, то следующая сцена, изображенная в «Песни о Нибелунгах», поражает современного читателя, но едва ли производила точно такое же впечатление на людей XIII века. С помощью Зигфрида бургундский король Гунтер обманом взял в жены богатыршу Брюнхильду. Во время брачной ночи, вместо того чтобы отдаться жениху, невеста, связав его, вешает короля на крюк, и в столь унизительном положении Гунтер пребывает до утра. Но и прогоняя мужа от своего ложа, Брюнхильда не преминула обратиться к нему в соответствии с этикетом — «благородный рыцарь», «господин Гунтер», и поэт по-прежнему именует его «могучим», «благородным рыцарем». Клише устойчиво, независимо от поведения героя, поэтому в подобных эпитетах, прилагаемых к Гунтеру, нет издевки — он доблестен и благороден по своему положению, несмотря на жалкое фиаско, которое он потерпел. 
   Этикет — не что иное, как разработанный сценарий поведения. Даже в тех случаях, когда, казалось бы, требуется только личная инициатива и быстрая находчивость, рыцарь должен руководствоваться не здравым смыслом, а сообразовывать свое поведение с требованиями сословной этики. Прискакав к королю в разгар битвы с боевым донесением, рыцарь не смеет обратиться к нему первым и ждет, пока государь заговорит с ним, даже если это промедление губительно отразится на ходе сражения. 
   Присущей средневековой культуре высокой семиотичностью характеризуются прежде всего отношения в среде господствующего сословия. Каждый поступок рыцаря, любой предмет, им используемый, одежда и ее цвета, слова, выражения, самый язык, на котором он говорит (ибо сплошь и рядом это не родной язык его страны) — все значимо. Ритуал и символ служили формами, в которые отливалась общественная практика феодалов. Будучи правящим классом общества, обладая максимумом юридической свободы, которая была доступна в эпоху всеобщей зависимости, они не были свободны в выборе своего поведения, и поэтому индивидуальность рыцаря неизбежно выражалась в установленных формах. Слова Ж. Дюби о том, что феодализм представляет собой специфическую ментальность, коллективную психологию, установку сознания, при всей их намеренной односторонности и даже парадоксальности выражают определенный существенный аспект рыцарской культуры. 
[…] 
   Среди доблестей, характеризующих феодального сеньора, на первом месте стояла щедрость. Сеньор — человек, окруженный приближенными, дружинниками, вассалами, служащими ему, поддерживающими его и выполняющими его повеления. Могущество знатного сеньора определяется численностью его подданных и верных ему людей. Без этого он не senior, не «старший», «высший», не повелитель и глава. Разумеется, сеньор — землевладелец, господствующий над крестьянами и получающий с них доходы. Не будь у него поступлений от зависимых держателей земель, он не был бы в состоянии содержать свиту и кормить толпу прихлебателей. Рента, собираемая им со своих владений, дает ему возможность устраивать пиры, празднества, принимать гостей, раздавать подарки — словом, жить на широкую ногу. Нормой считается поведение, заключающееся в том, что сеньор щедро, не считая, раздает и растрачивает богатство, не вникая, не превышают ли расходы поступления. Разницу между приходом и тратами можно покрыть дополнительными поборами с крестьян, вымогательствами, штрафами, грабежом, военной добычей. Расчетливость, бережливость — качества, противопоказанные ему сословной этикой. О его доходах заботятся бейлиф, управляющий, староста, его же дело — проедать и пропивать полученное, раздаривать и расточать имущество, и чем шире и с большей помпой он сумеет это сделать, тем громче будет его слава и выше общественное положение, тем большим уважением и престижем он будет пользоваться. 
   Богатство для феодала, согласно принятым в этой среде нормам — не самоцель и не средство накопления или развития и улучшения хозяйства. Не производственные цели ставит он перед собой, стремясь увеличить свои доходы: их рост создает возможность расширить круг друзей и приближенных, союзников и вассалов, среди которых он растрачивает деньги и продукты. Феодальная расточительность — один из путей перераспределения в среде господствующего класса средств, полученных от эксплуатации подвластного населения. Но этот способ феодального распределения очень специфичен. Сеньор не мог получить никакого удовлетворения от сознания, что он владеет сокровищами, если он не был в состоянии их тратить и демонстрировать, вернее — демонстративно тратить. Ибо дело заключалось не в том, чтобы просто-напросто пропить и «прогулять» богатство, а в публичности и гласности этих трапез и раздач даров. 
[…] 
   Щедрость — неотъемлемая черта короля и вообще крупного сеньора в рыцарских романах. Щедрость — «госпожа и королева», без которой все другие качества рыцарства обращаются в ничто. Как сказано в романе о Ланселоте, государь должен раздавать коней и золото, одежды, «прекрасные доходы» и «богатые земли», и тогда он «ничего не потеряет и все приобретет». В цикле о короле Артуре щедрость и дары выступают в качестве единственного средства, связующего рыцарство." 

Подготовка военного коня (клуб "Хранители" г. Белгород) топик-ссылка

Статья расскажет о средневековом боевом коне. Каким должен быть боевой конь, как его выбрать и подготовить к войне, взаимодействие коня и всадника и т.п.

"Трудно быть Богом" Алексея Германа или апология Средневековья.


Вскоре на экраны нашей необьятной родины выйдет картина Алексея Германа «Трудно быть Богом», снятая по мотивам братьев Стругацких.
Эта книга в свое время мне очень понравилась, Стругацких я люблю и новость о выходящей картине (тем паче что она так долго и тщательно (14 лет) снималась) воспринял радостно.

Первые нотки тревоги послышались когда я увидел промо-ролик несколько месяцев назад. В набат ударило когда я прочел сегодняшнюю статью в «METRO» про выходящий фильм.

Даже не знаю с чего начать…   да… это фантастика, да, личное видение режиссера, но ведь в ТАКОМ ВИДЕ они представляют мое любимое Средневековье, которому и так досталось «по уши» от современного кинематографа!


( Читать дальше )

Рецензия на книгу "Многоликое средневековье" Иванова Константина Алексеевича.


На днях закончил читать еще одну замечательную книгу, написанную на рубеже XIX-XX веков нашим соотечественником, Константином Алексеевичем Ивановым.

Автор удивительно живо и полно, с деталями и примерами из современников рисует образ средневековья. А именно города, замка и деревни. Изначально нанося крупные мазки, создавая общее представление о том времени в общем, далее автор делает уточняющие штрихи, рассказывая о той или иной особенности времени, или обрисовывая определенный класс людей.

Я бы посоветовал книгу всем начинающим увлекаться медиевистикой (изучением средних веков), так как, повторюсь, автору на мой взгляд удалось достаточно точно передать образ того времени (стараясь придерживаться XIII века, но далеко и часто выходя за его рамки), но при этом она написана легким языком и читается на одном дыхании.

Иванов приводит интересные факты из жизни города/деревни/замка, причем много говорится о Германии, в отличии от распространенного исследования Франции в русскоязычных изданиях. Приводятся хоть и не исчерпывающие какую-то тему данные, но красочно обрамляющие знания о той или иной области жизни. Так же очень занимательны истории «того времени», которые Егор Павлов использовал недавно на XI историческом семинаре, рассказывая о крестьянстве в священной римской империи в средние века.

В темах которых я чуть лучше разбираюсь (к примеру средневековые игры) мне удалось найти неточности, к примеру Константин Алексеевич несколько раз упоминает шашки наряду с шахматами и костями, однако во время моего исследования шахмат, изучения миниатюр с играми, шашки найдены не были, то есть вряд ли было широкое их распространение (Хотя википедия утверждает что шашки появились очень давно, аж в 3-м веке).

Наряду с Виоле ле Дюком, книга отлично подойдет всем начинающим изучать Средние века. 

Различные воззрения на "продажу времени" в средние века.

Известный и неоспоримый факт, что в средние века не любили ростовщиков, особенно в раннее средневековье. Мои знания основаны в основном на исследованиях Жака ле Гоффа, вот одна из цитат, используемая им и позаимствованная из источников того времени (не дословный пересказ):
«Занимаясь ростовщичеством, человек продает время, причем не только дня, но и ночи. Тогда как день является временем света, а ночь — временем отдохновения, а свет и отдых принадлежит одному только Богу, то ростовщики не наследуют в жизни вечной ни света ни отдыха».

Однако, если мы возьмем другую профессию, к примеру винодела или производство сыра с плесенью, или столяра (сушка древесины), где большую роль играет «выдерживание» продукта и его стоимость может увеличиваться как раз от этой «выдержанности», по аналогии с современным виски или коньяком.

Не исключаю, что выдержка продукта это не только ожидание, но так же аренда помещения, увеличение расходных материалов (спирт, к примеру, улетучивается), совершение некоторых действий, но в целом это тоже в чем-то сродни продажи времени, не находите?

Еще одна параллель — аренда поля. Ведь тоже продажа времени пока кто-то будет пользоваться полем, выращивать там что-то, или пасти скот, и за это время он платит.

Так в чем же разница? Только потому что «Деньги не делают деньги», или отличие от продажи будущего и прошлого? Или разница в исключительно продажи времени пользования чем-то и деньгами? В чем же принципиальное отличие для средневекового человека?