Средневековый ремесленник и его отношение к изделию (выдержки)

Представляю выдержки из книги А.Я. Гуревича «Категории средневековой культуры» и из статьи Д.Э. Харитоновича «Средневековый мастер и его представление о вещи»:
 
Из книги А.Я. Гуревича «Категории средневековой культуры»:

Отношение мастера к своему изделию и к работе
Отношение цехового ремесленника к своему изделию было в высшей степени специфично: он видел в нем частицу самого себя. Понятие шедевра — «образцового продукта» — содержало моральную оценку, ибо членом цеха мог быть лишь добросовестный работник, честно трудившийся и дававший только высококачественную продукцию. Забота о качестве каждого изготовляемого ремесленниками изделия — свидетельство отсутствия массового производства, ограниченности рынка, на который они работали. Своеобразное проявление зависти мастера к собственному изделию мы встречаем в исландской саге. Норвежский король Олав Трюггвасон приказал построить боевой корабль, крупнее которого не было бы во всей стране. Когда судно было почти готово, обнаружилось, что оно приведено в негодность, так как по всему борту за ночь кто-то нанес пробоины. Король обещал награду тому, кто укажет виновника, а последнему грозил смертью. Главный корабельный мастер Торберг признался, что это дело его рук. Король велел ему поправить испорченное. После ремонта корабль стал еще краше (75, 151—152).
Принадлежность к цеху была сопряжена с комплексом коллективных эмоций его членов, которые испытывали чувство гордости за свою корпорацию, ревниво охраняли ее марку и авторитет, принимали участие в собраниях и общих решениях, отстаивали собственное достоинство полноправных бюргеров перед патрициатом и дворянством и свысока смотрели на неорганизованных ремесленников, подмастерьев, учеников, слуг, на городское плебейство. Мастер искал и находил в труде не один лишь источник материальных благ — труд доставлял ему удовлетворение. В процессе труда средневековый ремесленник в противоположность пролетарию нового времени воспроизводил самого себя во всей своей целостности (см. 2, т. 46, ч. 1, 476). Поэтому и продукт труда мог быть средством эстетического наслаждения. Совершенствование мастерства из поколения в поколение вело к созданию высокой традиции в ремесле и к предельному раскрытию его производственных и художественных возможностей. Ремесло было мастерством, а мастерство — искусством, артистизмом. Лишь в новое время понятия ремесленничества, мастерства и искусства разошлись и поменялись местами: понятие «мастерство» сделалось, скорее, принадлежностью искусства, тогда как «ремесленником» стали называть бездарного артиста, человека, лишенного подлинного мастерства. В этой эволюции понятий отражается дифференциация искусства и ремесла в средине века они были едины. Свободный труд мастера при цеховом строе — средство утверждения его человеческой личности, повышения его общественного самосознания.
 

Из статьи Д.Э. Харитоновича «Средневековый мастер и его представление о вещи»:

Восприятие средневекового рецепта
Рецепт описывает весь путь сотворения вещи — от описания порождения материала через указания по изготовлению вещи до советов по ее украшению. Рецепт есть описание и вещи и ее изготовления одновременно. Так что ремесленное, рецептурное знание есть знание как о предмете, так и о его производстве, причем предмет и его изготовление выступают здесь в неразрывном единстве. «Если желаешь знать природу и смысл этих красок, — сказано в «Маррае Clavicula», — слушай внимательно. Смешай лазурь с белым свинцом и т. д.». О природе красок здесь вообще ничего не сообщается, рецепт строится по схеме: «если хочешь знать природу чего-либо, возьми и сделай то-то и то-то». Это значит: чтобы познать вещь, надо ее сделать. «Средневековое знание было знанием об умении», — замечает В. С. Библер.
Корни подобных представлений восходят к мифологическому мышлению, которое было не чуждо и средним векам. «… Кардинальная черта мифа… заключается в сведении сущности вещей к их генезису: объяснить устройство вещи — это значит рассказать как она делалась; описать окружающий мир — то же самое, что поведать историю его первотворения» — говорит Е. М. Мелетинский. В средневековой, христианской культуре, по словам А. В. Ахутина, «важнейшее определение предмета, вещи… раскрывается через понятие творения». Знание о вещи включает знание о ее происхождении, более того, оно и является этим знанием, знанием о первовещи, о ее первообразе. «Через дух мудрости, — поучает Теофил, — ты знаешь, что все вещи происходят от Бога» (III, Prol.). От Бога через Адама идет знание ремесел и искусств, ибо «хотя и потерял он [Адам] привилегию бессмертия через грех непослушания, будучи жалким образом обманут дьявольским коварством, однако передал последующим поколениям особое отличие свое — знание и разумение, так что уделяющий заботу и внимание работе может получить, как бы по наследственному праву, способности ко множеству разных искусств и ремесел. Имея это предназначение прежде всего, искусство человеческое… пронесло его через полноту времен к предопределенной в конце концов эре Христовой веры» (I. Prol.). Ремесленное знание исходит от Бога и потому оборачивается божественной мудростью, и человеку, обретшему эту мудрость, следует «возблагодарить со смирением Господа, от которого все есть и без которого ничего не может быть» (II. Prol.).
Как отмечает Е. М. Мелетинский, «поскольку сущность вещей в значительной мере отождествлена с их происхождением, то знание происхождения вещей является ключом к использованию вещи и знание о прошлом отождествляется с мудростью» 24. Знание это хранит в себе божественную мудрость, даже если получено оно не непосредственно от Бога, а через предшественников мастера. «Посему благочестивая преданность верующих не забудет о том, что изобретательная предусмотрительность их предшественников передалась веку сему» (I. Prol.). Знание как мудрость не может принадлежать никому лично, но всем. «Не дано никому ни прятать дар в суму, ни скрывать в кладовой сердца своего, но дано ему, отбросив гордыню, в смирении и веселии разума раздавать тот дар всем, кто ищет его» (I. Prol.). Итак, не человек делает, но Бог через него.

Об изготавливаемой вещи и отношении к ней
Иначе у средневекового ремесленника. Не сведения, но мудрость, всеобщее божественное знание, пройдя сквозь толщу поколений от мастера к мастеру, доходит до конкретного человека, концентрируется в нем, становится глубоко личным. Этот парадокс лично-безличного знания вообще присущ средневековью. Принцип средневекового знания — комментирование также воплощает в себе этот парадокс. Некий текст, принципиально внешний по отношению к комментатору, проходит через его сознание, становится своим. Составитель «Маррае Clavicula» сам объявил свой труд лишь пояснением (в оригинале — commentarius) к неким старым писаниям. Да и вся работа ремесленника была как бы действенным комментарием к рецепту, писаному или устному — безразлично, но комментарием в средневековом смысле слова, т. е. личным творчеством в русле коллективной цеховой традиции. Личным и в том смысле, что знания, навыки становились как бы частью личности средневекового человека. «Бог вложил в человека свободные искусства и другие способности (arti liberali e l'altre virtu)», — говорил Франко Саккетти. Посему средневековый мастер передает своему ученику не просто знания, но какую-то часть самого себя.
Средневековый ремесленник в противовес пролетарию нового времени воспроизводил себя в процессе своего труда во всей своей целостности. А раз, по словам Аквината, «познание происходит через уподобление познающего познаваемой вещи» (Summa theol. I, q. 76,2 ad 4), то ремесленник в процессе познания-творения (вспомним сказанное выше) уподобляется создаваемому им предмету, а значит, и предмет как бы уподобляется ремесленнику. При этом в изделиях отпечатывается личность мастера во всей его целостности, со всеми его жизненными качествами. Так что плохой человек просто не может сделать хорошую вещь. Отмеченные выше высокие моральные требования, предъявляемые к мастеру, оказываются необходимыми не только в частной жизни, но и в производственной деятельности. И наоборот, казалось бы, сугубо ремесленный трактат, содержащий указания о том, как сделать прекрасные вещи, выступает как трактат педагогический, наставляющий в том, как сделаться прекрасным человеком.
Слова «личность», «индивидуальность» употребляются здесь совсем не в новоевропейском смысле. Как отмечает Л. М. Баткин, «новоевропейский индивид — личность постольку, поскольку он выступает как имманентно-независимый и способный накладывать отпечаток на всеобщее (…). Средневековый индивид, напротив, личность постольку, поскольку он наиболее полно соотнесен со всеобщим и выражает его». Для средневекового мистика, например, «духовная любовь в наибольшей мере делается личным достоянием тогда, когда она делается общей всем». Таково мнение Гуго Сен-Викторского. Т. е. некие личные качества выявляются в наибольшей мере в коллективе, объединяются, становятся как бы общим качеством для всех. Общие качества не отменяют при этом неповторимости каждого индивида; всеобщее проявляется в каждом человеке по особому в зависимости от его жизненного пути, его прирожденных способностей, меры его праведности или греховности и т. Д. Так что средневековый человек по-своему неповторим, как неповторима и создаваемая им вещь. По виду изделия, например по характеру заточки меча, по рисунку полос дамасской стали на нем, можно было определить изготовителя даже много лет спустя после того, как меч вышел из рук кузнеца.
Но определенные свойства личности, а именно ее знания (как мы помним, знания, умения были как раз свойством, качеством личности) оказывались общими для группы людей, например для мастера и его учеников. Поэтому изделия не только одного мастера, но и целого коллектива — мастерской, цеха — были неповторимы и отличались от однотипных изделий, вышедших из другой мастерской, другого цеха.
Однако однотипные предметы, созданные в средние века, были более схожи между собой, несмотря на все локальные, а во многом и временные, различия, нежели однотипные произведения прикладного искусства или дизайна нового времени, — а только эти вещи и можно сравнивать со средневековыми. Например, готические резные сидения, созданные независимо друг от друга в разных концах Европы, более схожи, чем стулья, сконструированные двумя современными дизайнерами, работающими в одном конструкторском бюро (хотя, с другой стороны, даже стулья, сделанные одним средневековым мастером, не будут полностью идентичны друг другу, тогда как стулья, сошедшие с конвейера, сходны между собой до полной неразличимости).

Представление о вещи и ее божественного первообраза
Мастера воспроизводят один и тот же рецепт. И если одна — личная — составляющая этого деяния глубоко индивидуальна, то другая — собственно рецептурная — принципиально обща для всех. В этой общей части даются указания и по оформлению вещи. Хотя Теофил и говорит: «укрась чем тебе угодно», — набор этого «чего угодно» довольно невелик. Цветы, буквы, драконы, изображения религиозного характера, построенные, как известно, по весьма жесткой иконографической схеме — вот и все. Это неудивительно, ведь вещь должна была воспроизводить божественный образец. Как констатирует Фома Аквинский, «в божественной премудрости пребывают предначертания всех вещей, каковые мы называли идеями или образцовыми формами в уме Бога. Однако эти последние хотя и расщепляются во множество в применении к вещам, однако же не суть нечто реально отличное от божественной сущности, подобию которой могут быть причастны различные вещи различным образом» (Summa theol., I, q. 44, Зс). Так что множество различных, но однотипных вещей являют собой как бы пирамиду; на ее вершине — вещь, имеющая образцовую форму, которая совпадает с божественной идеей. Задача мастера — максимально точно воспроизвести божественный первообразец, степенью приближения к нему и определяется его мастерство. Поэтому если группе мастеров, напрягших все свои личные усилия, все-таки и удается каждому в отдельности точно воспроизвести в своем произведении божественную идею — все эти произведения будут абсолютно одинаковы. Если вещи неодинаковы, то повинно в этом недостаточное мастерство исполнителя, если при том все же похожи — причиной сему стремление к совершенству.
Снова возникает парадокс лично-безличного, индивидуально-всеобщего. Вещь лична, так как мастер вкладывает в нее всего себя, и вместе с тем безлична, ибо все вещи воспроизводятся по одному и тому же рецепту, принципиально не имеющему индивидуального автора (кроме Бога, разумеется). Вещь неповторима, ибо на ней отпечаток неповторимой индивидуальности автора, и вместе с тем почти неотличима от однотипной ей другой вещи, ибо они воплощают в себе один и тот же божественный первообразец.
Как видим, вещь в понимании средневекового ремесленника предстает нашему современному взгляду довольно странной. Она как бы включает в себя свое происхождение, т. е. порождение материала, и собственно изготовление. Вещь как бы растянута во времени, притом в значительном времени, ведь «лед в течение многих лет затвердевает в камень». Кроме того, она не только находится во времени, но и какой-то частью своей пребывает в вечности, откуда исходит ее форма, т. е. божественная ее идея. Знание о вещи включает в себя знание о ее происхождении, в том числе изготовлении, более того, делание вещи и является актом познания ее. Сама вещь и познание ее не разделяются — вспомним: «если хочешь знать природу чего-то, возьми и сделай то-то и то-то». Знание вещи неотделимо от человека, является его личным свойством, но вместе с тем принадлежит не ему лично, но всем. Исходя от Бога, оно передается всем людям, занимающимся искусством, и, пройдя через предшественников и современников мастера, замыкается в нем самом. Так же и сама вещь, выйдя из своей единой первоформы, дробится на множество вещей, отличных друг от друга, ибо различны индивидуальности мастеров, их изготовляющих, но те же мастера, совершенствуя свое искусство, в своем стремлении воссоздать ту единственную вещь утрачивают при этом свои индивидуальные различия.
Довольно странная картина. Как мне представляется, объяснение ее лежит в особенностях личности средневекового ремесленника. Вещь развивается во времени, но начала свои — материю и форму — получает из вечности. Средневековый человек жил и творил во времени, омываемом со всех сторон вечностью. Знание его являлось его индивидуальным свойством, не принадлежа при этом ему лично. Так и христианская вера, являясь принадлежностью всей Церкви, понимаемой как собрание всех верующих, в том числе и вкушающих вечное блаженство на небесах, переживалась средневековым человеком как нечто глубоко внутреннее, интимное. Каждая вещь неповторима, но устремлена к одному и тому же образцу, так и один человек отличается от другого, но все вместе они стремятся уподобиться одному — Христу.
[…]
Для средневекового человека микрокосм и макрокосм аналогичны. Человек тождествен миру в целом, но и мир в целом повторяется в каждой своей составляющей. И свои представления о себе самом средневековый человек переносил на все вокруг себя, в том числе и на созданные им вещи.

Комментарии (1)

RSS свернуть / развернуть
+
+1
Хорошая статья, благодарю за публикацию.
avatar

Dietrich

  • 05 марта 2014, 16:20

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.